Tri

Статьи - опыт - воспоминания

Послевоенное детство: память сердца

Рассказывает Анатолий Шкунков

Прошедшим летом нашёл я, наконец, время посетить деревню Секерино - «родные пенаты», где прошло моё детство и ранняя молодость. Также давно не был на могилке дединьки (именно так мы звали стариков) Шлюкова Алексея Фёдоровича. И опять всколыхнулась память. Правда, воспоминания мои проявляются отдельными фрагментами. Как молния вспышками мгновенно озаряет часть окрестностей.

1941 год, война. В деревне разговоры только о ней, хотя тогда я не очень понимал что это такое. Вприпрыжку спускаюсь от лесозащитки к жилым деревенским баракам. Настроение хорошее, набрал лукошко грибов и бабинъка будет довольна. На завалинке сидят мужики хмурые, на меня ругнулись, из окон слышны женские всхлипывания. У нас в комнатушке вся семья. В деревню пришли повестки из военкомата, женщины плачут, мужики курят, тихо переговариваются. Я только понял, что мою тётку Настёну, младшую мамину сестру собирают на войну. С мокрыми глазами она меня обнимает, что-то говорит и дарит подарок - коробку карандашей. Карандаши не деревянные, какие-то палочки вроде церковных свечек, но разноцветные. Вместе со всеми мне тоже захотелось заплакать, но я держусь. Беру карандаши, рисую широкую полосу разными цветами.

Кто-то сказал, что солнечный луч состоит из семи цветов и я начал выводить разными цветными карандашами по одному месту. Хотелось получить солнечный цвет. Выходила какая-то серая мазня, но я упорно чертил и чертил. Слёзы уже подошли, стоят в глазах, вот-вот разревусь, но я сдерживался изо всех сил. Всё рисовал солнечный луч, но не получалось. Потом дединъка повёз Настёну в Юрьев, парней в армию забирали раньше. Мы стояли на бугре. Со стороны Москвы слабо погромыхивало, иногда отсвечивали зарницы. Я думал, что это и есть война, куда повезли Настёну...

Сейчас Настёне, а точнее Анастасии Алексеевне Шарендо, уже 93 года. Она прошла всю войну связистом: 2-й Белорусский фронт, 49-я Армия, 99-я отдельная рота Воздушного наблюдения, оповещения и связи - и вернулась. На груди целый "иконостас" разных наград. Держится бодро, хотя и не совсем здорова. От Собеса её регулярно навещает социальный работник, помогает по жизни, по хозяйству. Ещё сержант Шарендо Анастасия Алексеевна учит внучку азбуке Морзе - вдруг пригодится (не дай-то Бог!..).

Другой случай из военного периода. В то время в деревнях жили скромно, богачей не было, все жили своим трудом: огороды, скотина какая-никакая. В магазинах брали хлеб, соль, сахар. Детей было много и жили вместе, дружно. Наша бабинька родила шестнадцать детей и летом у нас доходило за столом до десятка человек. Совместный приём пищи был ритуалом. Во главе стола хозяин, остальные сидят по старшинству, ну, я с самого края.

Все молчат, дединъка первый брал большую ложку, начинал, потом давал команду - стучал по столу ложкой. Из двух здоровых мисок щи черпали поочередно. Мяса хватало всем, но я любил поглодать кости, подражая соседским собачкам. Поэтому нарушал порядок, стараясь поскорее выловить хороший мосол. Тогда дед не торопясь облизывал ложку и "оттягивал" меня по лбу. Не так больно, как обидно. Если я начинал хныкать, выгонял из-за стола и грозно приказывал не кормить до ужина. Родня молча улыбается. Мама моя, из всех шестнадцати братьев и сестёр, родила первая и я рос общим любимцем, все меня баловали.

Но однажды перед ужином я исчез. Все всполошились, где только меня не искали. Дед даже колодец и пруд обследовал. Пропал, непоседа! Сидят все за столом, гремят ложками, мама моя пригорюнилась. И вдруг вскакивает из-за стола и лезет под кровать: - Он здесь! Вытаскивает меня сонного, взъерошенного и в сахарном песке. Оказывается, нашёл я в бабинькиных запасах наволочку с песком, съел сколько смог и тут же заснул. И мама моя, среди шума и суеты, услышала из-под кровати родное сопенье. Любил я сладенькое, а шёл мне тогда четвёртый год...

В 50-60-х годах, в мою бытность, в деревне Секерино находился «Совхоз имени 14- летия Октября» ягодно-фруктового "направления". Вокруг огромные плантации: малина, смородина, крыжовник, клубника; яблоневые и вишнёвые сады, разделённые лесозащитными полосами. В пору уборки урожая привлекались все деревенские - от мала до велика. Оплату за труд получали натурой, ну и ели сколько влезет, точнее, сколько выдержит желудок... Хорошо помню, как прилетал самолёт По-2 «кукурузник» и, покружив к радости мальчишек над деревней, садился прямо на дорогу рядом с ягодными плантациями. Здесь его быстро загружали корзинками с клубникой и он тут же улетал. К его прилёту мы старались особо, собирали самые отборные ягоды - ведь эта клубника летела прямо в Кремль, к Сталину!

До революции деревни Секерино, Косинское и некоторые другие ближайшие принадлежали купцу Ганьшину Михаилу Николаевичу, также владевшему в Юрьев-Польском ткацкой фабрикой. Рядом с крестьянскими домами был разбит прекрасный парк. Берёзы, клёны, липы были посажены, как тогда говорилось, «квадратно-гнездовым способом»: тщательно, каждое дерево находилось на своём месте, абсолютно ровные аллеи радовали глаз, на земле травка, никаких кустарниковых зарослей. В центре парка, на пересечении главных аллей, насыпана горка, на которой находилась красивая двухэтажная беседка с цветными витражами. Я ещё застал остатки этого сооружения, находил осколки цветного стекла возле горки. Старики вспоминали, что там хозяин любил отдыхать, «гонять чаи». Ещё в молодости я слышал, что Ганьшин так высаживал парк, чтобы сверху из посаженных деревьев можно было увидеть его инициалы. Говорили, что у буржуев было принято таким образом сообщать о себе Богу. Моей мечтой было полетать на самолёте, чтобы это посмотреть. Об этих инициалах мне говорил даже в прошлом году один из местных старожилов.

Сегодня с трудом я нашёл остатки нескольких кедровых деревьев, сохранившихся от красивой кедровой аллеи, разбитой Ганьшиным. Он привёз деревья с Дальнего Востока и посадил рядом с жилым домом. Деревья плодоносили через год, шишки были очень крупные. Мы мальчишки лазили по деревьям, сбивали шишки палками, хотя взрослые следили, чтобы раньше времени не рвали. После кипячения в банке на костре, смола вываривалась и мы лакомились сладкими кедровыми зёрнышками.

В детстве мне нравилось в парке подниматься на горку и оттуда на велосипеде стремглав мчаться вниз до конца главной аллеи. Ветер свистит в ушах, деревья мелькают по сторонам, душа поёт. Правда, в конце надо было вовремя затормозить и свернуть на боковую тропинку, поскольку аллея заканчивалась довольно глубоким прудом, заросшим ивняком. Но однажды отказал тормоз и, чтобы не разбиться о деревья, не задумываясь, я с ходу прыгаю в пруд. Сам отплёвываюсь, но с велосипедом пришлось повозиться: вытаскивать, отмывать, разбирать, смазывать, даже спицы выправлять.

Помню, как молодёжь в парке, на круглой полянке, при пересечении центральных аллей, устраивала по вечерам под гармошку танцы, там же отмечались деревенские праздники. В наш парк на гулянье ребята приходили и из соседних деревень. В то время было принято ходить с гармошкой по деревне и распевать частушки, песни. Как говорят, общественная жизнь в Секерино била ключом. До сих пор вспоминаются к случаю некоторые частушки по местной тематике, хотя и не совсем приличного содержания...

Следует сказать, что "буржуй" Ганыпин был вполне революционно настроен, дружил с самим Лениным и даже прятал его от царской охранки недалеко от железнодорожной станции Рязанцево на окраине села Горки, которое потом получило название «Горки Ленинские». После революции большевики Ганьшина не тронули и даже сохранили ему собственность. На окраине парка в шикарном, по деревенским понятиям, доме, принадлежавшем семье Ганьшиных, после войны был детский сад. Перед его верандой до сих пор сохранились остатки довольно красивого в прошлом фонтана.

Недалеко от деревни протекает речушка Колокша. Меня с детства тянуло к воде, подростком я проводил там всё свободное время. Тогда я придумал как играть в салки-догонялки ...под водой. Один ныряет, через 10 секунд заныривает второй и ищет первого 10 секунд. Первый выныривает, дышит 10 секунд, ищет глазами на поверхности водовороты от второго, затем ныряет вдогонку и догоняет его 10 секунд. Чтобы опуститься поглубже, я стал брать в руки камень, потом придумал быстрее передвигаться, цепляясь за донную растительность. Это помогало мне всегда выигрывать.

А какая красота внизу! Солнечные блики от волн на шевелящихся водорослях и стволах кувшинок, рыбки меж кустиков шныряют, за раками ухитрялся понаблюдать, если мог подобраться. Масок, ласт, трубок дыхательных мы ещё не знали, но я уже тогда пробовал дышать через камышинку. Конечно, всё было нерезко, в расплывчатом тумане... но, всё равно, красиво!

В Секерино питьевую воду брали из источника, который располагался в центре деревни в большом пруду. Сам ключ находился в огромном бетонном баке посреди пруда, куда вели мостки с перилами. Я сообразил поселить речных рыбок в чистую воду. Сачком поймал несколько штук, в банке притащил за два километра и выпустил их в ключ. Какой поднялся шум, когда это открылось, причём две тут же всплыли кверху пузом! Мне тогда вполне чувствительно разъяснили, что так делать нельзя. Потом СЭС ещё несколько раз приезжала проверять качество воды. Вот так уже с раннего детства я заинтересовался подводным миром...

Подводным спортом я начал заниматься в одной из первых - а точнее, в самой первой в Москве и, насколько знаю, в стране - секций подводников. (Ненавижу иностранное слово «дайвинг»!). Это было в Московском Энергетическом институте в 1957 году. После института из-за фильмов Жака-Ива Кусто я уехал на Дальний Восток на Курилы. Сейчас у меня «за плечами» более трёх тысяч часов с аквалангом. Из ТОЙ, первой, команды нас остались единицы: «...иных уж нет, иные уж далече...». На соответствующих торжествах-чествованиях-юбилеях подводников, бывает, награждают лавровыми венками...

Но зарождалась «Большая Любовь к Океану» (по аналогии с «Большой к музыке Любовью» как у Аллы Борисовны) - на берегу речушки Колокши в 50-х годах в деревне Секерино возле города Юрьев-Польского.

Preview